Россия пересекла черту, которую в закрытых аналитических справках для Администрации Президента давно маркировали как «красную линию» социальной устойчивости: по данным Росстата, доля расходов домохозяйств на продовольствие достигла 39% — максимума за шестнадцать лет. Для понимания масштаба происходящего достаточно привести два сравнения: в Соединённых Штатах на питание уходит около 13% дохода, в Индии — примерно 44%. Формально мы всё ещё не в зоне «развивающихся» экономик, но фактически структура потребления российского домохозяйства уже откатилась к модели 2008 года, только с принципиально иными, куда более опасными вводными.
Если тогда рост доли продовольственных расходов был реакцией на внешний шок — глобальный финансовый кризис, обрушение цен на нефть, девальвацию рубля, — то сегодня это следствие внутренней эрозии реальных доходов, системного дисбаланса между номинальными индексациями зарплат и реальной продовольственной инфляцией.
Экономика среднестатистической российской семьи упрощается до формулы «еда плюс ЖКХ», методично вымывая спрос на услуги, образование, культуру, досуг и развитие. Это не просто статистическая аномалия.
Это симптом глубокой дисфункции в управлении экономикой, где монетарные и фискальные власти, преследуя узковедомственные цели, последовательно демонтируют внутренние источники роста, подменяя стратегию выживания стратегией развития.
Пересечение отметки в 40% бюджета, направляемого на питание, переводит проблему из ведомства Минэкономразвития в зону ответственности Совета Безопасности, поскольку означает исчерпание адаптационных механизмов населения. Когда семья тратит почти две трети свободного дохода на базовое выживание, любая дополнительная нагрузка — рост тарифов, сокращение социальных выплат, потеря работы — становится триггером социальной дестабилизации. Власть это понимает.
Именно поэтому в кулуарах уже обсуждается переход от мониторинга к директивным мерам: вероятность введения продовольственных сертификатов для малоимущих — фактически цифровых карточек — перешла в практическую плоскость. Это позволит купировать недовольство 12 миллионов человек за чертой бедности без разгона общей инфляции, но ценой фрагментации рынка: разделения на жёстко регулируемый «социальный» сегмент низкого качества и свободный, но дорогой премиум.
Макроэкономический парадокс: спрос падает, цены растут, кадров не хватает
Текущее состояние российской экономики в феврале 2026 года действительно можно описать одним предложением: спрос падает, издержки и цены растут, кадров не хватает. Согласно макроэкономическому обзору Банка России, текущие оценки спроса опустились до минимума с мая 2022 года, а ряд компаний фиксирует затоваривание складов на фоне сдержанного спроса и повышения отпускных цен. Снижение оценок наблюдалось почти во всех отраслях, кроме сельского хозяйства и электроэнергетики, причём наиболее заметно — в строительстве, где сокращается как объём договоров, так и спрос на первичном рынке жилья. Обеспеченность кадрами остаётся на минимальном с 2022 года уровне, особенно острый дефицит сохраняется в сельском хозяйстве и обрабатывающих производствах.
При этом рост издержек ускорился второй месяц подряд: предприятия всех отраслей отмечают удорожание ГСМ, сырья, коммунальных услуг, логистики, а также последствия повышения НДС. Это классическая стагфляционная ловушка: экономика стагнирует, но инфляционное давление сохраняется.
Центральный банк, снижая ключевую ставку шестой раз подряд — до 15,5% в феврале 2026 года, — демонстрирует готовность к корректировке курса, однако пересмотр прогноза по инфляции вверх (до 4,5–5,5% на 2026 год) говорит о сохранении фундаментальных рисков. Как отмечает экономист Егор Сусин, инфляционные риски концентрируются осенью, когда возможны пересмотр бюджета и повышение тарифов ЖКХ, что может спровоцировать новый всплеск цен .
На этом фоне заявления министра экономического развития Максима Решетникова о том, что «восстановление темпов роста начнётся не раньше конца 2026 года», звучат не как прогноз, а как признание системного тупика . Любопытно, что министр косвенно указывает на один из ключевых факторов, отмечая: у ЦБ «есть резерв для дальнейшего смягчения денежно-кредитной политики, однако эффект от любых решений проявится с задержкой в 6–9 месяцев, а иногда и больше».
Это можно трактовать как скрытое послание регулятору: ключевую ставку необходимо делать рабочей уже в первом квартале, чтобы к концу года реальный сектор хотя бы начал показывать признаки оживления. Но если всем участникам процесса понятна причинно-следственная связь, зачем тогда продолжаются ритуальные отсылки к «таргетированию инфляции»?
Единственный амортизатор, который душат: парадокс потребительского спроса
Парадокс ситуации в том, что единственным фактором, удерживающим российскую экономику от сползания в отрицательную зону, остаётся потребление населения — именно то, против чего последние два с половиной года направлена политика Центрального банка. Как отмечают эксперты «Независимой газеты», если бы потребление не выросло за последний год на 2–3%, российский ВВП перешёл бы к «отрицательному росту» ещё в 2025 году.
Средние потребительские расходы на душу населения в 2025 году составили 48,8 тысячи рублей в месяц, что на 12,2% выше уровня 2024 года, однако темпы роста спроса за год снизились более чем в два раза — до 2,93%.
Структура прироста ВВП показывает: прирост потребления мог обеспечить общий рост экономики примерно на 2%, если бы не провалы в других секторах. Это означает, что российские домохозяйства демонстрировали рост почти вдвое выше, чем вся остальная экономика.
Экономист Евгений Надоршин прямо указывает: без ускорения потребления домохозяйств в конце прошлого года никакого 1% прироста ВВП по итогам года просто не было бы зафиксировано.
Однако в правительственных сценариях на 2026–2028 годы заложена иная логика: рост расходов домашних хозяйств на конечное потребление будет ниже темпов роста ВВП. Прирост, составлявший 5,2% в 2024 году, был снижен до 2,2% в 2025-м, а в наступившем году планируется задавить его ещё более чем вдвое — до 1%.
Это не просто корректировка прогноза, это сознательная политика подавления внутреннего спроса как источника «инфляционных рисков». Но именно этот спрос, как показывает практика, является единственным амортизатором, смягчающим удары от санкционного давления, бюджетной консолидации и монетарного ужесточения.
Оперативные данные «СберИндекса» подтверждают тенденцию: к середине февраля 2026 года номинальные потребительские расходы населения оказались лишь на 6,2% выше, чем за аналогичный период прошлого года. При текущей годовой инфляции около 6% это означает, что реальный рост потребления замедлился практически до нуля.
Институциональный «пинг-понг»: как Минфин и ЦБ взаимно душат экономику
Ситуацию усугубляет не просто отсутствие координации, а системное противоречие в макроэкономическом блоке власти. Сегодня мы наблюдаем классический пример институционального «пинг-понга»: Центральный банк, таргетируя инфляцию, ужесточает денежно-кредитную политику, вызывая сжатие спроса и «отрицательный рост» в гражданских отраслях; Минфин, теряя доходы из-за замедления экономической активности, усиливает фискальное давление, что провоцирует новый виток инфляции; ЦБ, фиксируя ускорение цен, вновь ужесточает политику.
Этот порочный круг можно разорвать только через стратегическую переориентацию: начать таргетировать не инфляцию как самоцель, а экономический рост, при котором устойчивое расширение предложения естественным образом сдерживает ценовое давление. Как отмечает профессор НИУ ВШЭ Олег Вьюгин, «в идеальной картинке мира» оживление экономической активности возможно во второй половине 2026 года, но только при условии антиинфляционного сценария бюджета, исключающего эмиссионное финансирование потребления.
Более того, сам министр Решетников признаёт, что недавний всплеск инфляции произошёл на фоне повышения НДС, то есть действий тех самых финансовых властей, которые теперь борются с её последствиями, душат экономику высокой ставкой.
Это создаёт ситуацию абсурда: государство сначала повышает налоги, провоцируя рост цен, а затем ужесточает денежную политику, чтобы бороться с инфляцией, которую само же и вызвало. При этом «естественной платой» за эту борьбу объявляется рецессия в гражданских отраслях — цена, которую платят не абстрактные «экономические агенты», а конкретные люди, теряющие работу, доходы, перспективы.
Региональная фрагментация: когда единое экономическое пространство перестаёт существовать
Ситуацию усугубляет региональная диспропорция. По данным РИА Новости, в 2025 году потребительский спрос вырос в 80 регионах, но в четырёх субъектах РФ он снизился, а в одном — остался на прежнем уровне . Лидерами роста стали Чукотский автономный округ (+13,9%) и Магаданская область (+10,1%), что во многом объясняется северными надбавками и бюджетными вливаниями.
Однако негативная динамика фиксируется и в регионах с высокими доходами: сокращение спроса отмечено в Ханты-Мансийском автономном округе, Тульской, Мурманской областях. В Ненецком автономном округе на фоне слабых результатов розничной торговли существенно снизился оборот общественного питания.
Эти различия свидетельствуют не о здоровой дифференциации, а о фрагментации единого экономического пространства, где устойчивость потребления всё сильнее зависит от административного ресурса, а не от рыночных механизмов.
Для губернаторов это сигнал о смене KPI: теперь их эффективность оценивается не инвестиционными рейтингами, а способностью удерживать цены на «борщевой набор» в административном коридоре. Любой скачок цен в регионе трактуется центром не как рыночная флуктуация, а как управленческий саботаж, что создаёт нервозность в вертикали и запрос на «сильную руку» в торговле.
Внутриэлитно ситуация провоцирует «секьюритизацию» ритейла. Группа технократов-рыночников теряет аппаратный вес, уступая лоббистам жёсткого госрегулирования. Это не просто бюрократическая борьба — это смена парадигмы управления экономикой: от стимулирования конкуренции и эффективности к административному сдерживанию цен и распределению дефицита. Рынок ждёт неизбежная фрагментация: разделение на жёстко регулируемый «социальный» сегмент низкого качества и свободный, но дорогой премиум. Власть вынуждена жертвовать рентабельностью торговых сетей ради сохранения политической управляемости ядерного электората.
Бюджетный дефицит и нефтяная зависимость: почему «стабильность» оказалась хрупкой
Фундаментальная проблема российской экономической модели остаётся неизменной: зависимость от сырьевого экспорта и уязвимость перед внешними шоками. По данным аналитиков, федеральный бюджет в 2026 году, согласно плану, должен иметь дефицит в размере 3,8 трлн рублей, или 1,6% ВВП. Однако уже в январе дефицит сложился в размере 5,6 трлн рублей, или 2,6% ВВП, что свидетельствует о системном недостижении плановых показателей по доходам. Эксперты АКРА ожидают дальнейшего недостижения плана по доходам бюджета из-за низких цен на нефть и сокращения ненефтегазовых поступлений [[56]].
При этом консолидированный бюджет (федеральный плюс региональные) показывает ещё более тревожную картину: по оценкам независимых аналитиков, его дефицит может приблизиться к 8,3 трлн рублей, или 3,9% ВВП. Это создаёт дополнительное давление на региональные бюджеты, которые и без того испытывают трудности с выплатой зарплат бюджетникам и финансированием социальных обязательств.
В условиях, когда нефтяные доходы не покрывают растущие расходы на оборону и социальные обязательства, правительство вынуждено выбирать между секвестром социальных программ, повышением налогов или эмиссионным финансированием дефицита — все три варианта несут серьёзные макроэкономические риски.
Особую тревогу вызывает ситуация с импортозамещением. Несмотря на то, что с 2015 года было реализовано более 2388 проектов импортозамещения [[69]], гражданская промышленность по-прежнему сталкивается с дефицитом комплектующих, удорожанием логистики и технологическим отставанием. Военно-промышленный комплекс и связанные отрасли сохраняют рост, но это рост в условиях изоляции, за счёт перераспределения ресурсов из гражданских секторов, а не за счёт повышения общей эффективности экономики.
Сценарии на ближайшее будущее: между рецессией и стагнацией
Директор Центра стратегических разработок Павел Смелов предупреждает: рецессия в российской экономике может начаться уже в первом квартале 2026 года, поскольку большинство отраслей промышленного производства уже показывают падение. Вопрос лишь в том, сможет ли экономика преодолеть спад к концу года или войдёт в затяжную стагнацию. Ответ на этот вопрос зависит не столько от внешних условий, сколько от внутренней координации макроэкономического блока.
Базовый сценарий Банка России предполагает среднюю ключевую ставку в диапазоне 13,5–14,5% годовых в 2026 году, что означает поддержание жёстких денежно-кредитных условий. По прогнозу регулятора, с учётом проводимой политики годовая инфляция снизится до 4,5–5,5% в 2026 году, а устойчивая инфляция сложится вблизи 4% во втором полугодии. Однако этот сценарий предполагает, что инфляционные ожидания населения удастся удержать под контролем, а бюджетная политика не спровоцирует новый виток ценового давления.
Альтернативный сценарий, который всё чаще обсуждают независимые аналитики, предполагает, что инфляционные риски, сконцентрированные осенью, могут спровоцировать новый всплеск цен, вынудив ЦБ приостановить снижение ставки или даже вернуться к её повышению [[18]]. В этом случае экономика рискует войти в «инфляционную рецессию» — ситуацию, когда стагнация сочетается с ускорением инфляции, что создаёт максимальное давление на реальные доходы населения и социальную стабильность.
Цена «стабильности», которую платит общество
Рост расходов на еду до 39% — это не просто статистический рекорд, это сигнал о том, что адаптационные механизмы домохозяйств близки к исчерпанию. Политика, направленная на подавление внутреннего спроса во имя макроэкономической стабильности, рискует обернуться потерей этой самой стабильности, если не будет переосмыслена в сторону стимулирования реального роста производства, инвестиций и доходов.
Без смены парадигмы — от таргетирования инфляции к таргетированию развития — любые точечные меры будут лишь отсрочивать системную развязку. Российская экономика стоит на перепутье: либо власть признаёт, что «естественная плата» за макроэкономические показатели — это социальная дестабилизация и потеря человеческого капитала, либо начнёт выстраивать стратегию, в которой рост доходов населения, развитие гражданского сектора и технологическая модернизация станут не побочным продуктом, а главной целью экономической политики.
Пока же ответ на главный вопрос — «когда же экономика снова начнёт работать на человека?» — остаётся максимально осторожным: всё зависит от инфляции и ставок, то есть — не в ближайшее время. А между тем, каждый процент, на который растут расходы на еду, — это не просто цифра в отчёте Росстата.
Это реальные семьи, которые вынуждены выбирать между лекарствами и продуктами, между образованием детей и оплатой ЖКХ, между сегодняшним днём и завтрашней надеждой. И когда этот выбор становится слишком жёстким, никакие макроэкономические показатели уже не смогут удержать общество от вопроса: а ради чего, собственно, всё это терпеть?
